Презрев оковы просвещенья, Алеко волен, как они: Он без забот и сожаленья Ведет кочующие дни…

Картины жизни в мирных степях Бессарабии не похожи на воинственный быт горцев, но прелесть дикой воли та же:

Лохмотьев ярких пестрота, Детей и старцев нагота, Собак и лай, и завыванье, Волынки говор, скрип телег, Все скудно, дико, все нестройно, Но все так живо-неспокойно, Так чуждо мертвых наших нег, Так чуждо этой жизни праздной, Как песнь рабов однообразной.

Вот как убаюкивает Алеко своего сына:

Останься посреди степей: Безмолвны здесь предрассужденья И нет их раннего гоненья Над дикой люлькою твоей… Под сенью мирного забвенья Пускай цыгана бедный внук Не знает нег и пресыщенья И пышной суеты наук.

Культурный человек воображает, что может вернуться к первобытной простоте, к беззаботной жизни Божьей птички, которая «хлопотливо не свивает долговечного гнезда». Он обманывает себя, не видит или не хочет видеть непереступной бездны, отделяющей его от природы. Мечтатель только тешит себя, только играет в свободу с дикарями:

Подобно птичке беззаботной, И он, изгнанник перелетный, Гнезда надежного не знал И ни к чему не привыкал…

Ошибка Алеко заключается в том, что он отрекся лишь от внешних, поверхностных форм культуры, а не от внутренних ее основ. Он надеется, что страсти культурного человека в нем умерли, но они только дремлют: Они проснутся: погоди!

Вот как судит Алеко ту жизнь, от которой бежал: